Отчего такая нетерпимость к тому, что было? Ведь и
актеры, и зрители другие?
Не в этом дело. Было — значит штамп!
Вспомним Таирова, утверждавшего, что самая лучшая находка
для одной роли — отвратительный штамп для другой. Это относится и к
режиссерскому приему.
Всякий штамп есть погасшая звезда вдохновения. В истоке
любого избитого приема лежит былое откровение, в перспективе вдохновенного
открытия — новый шаблон. Такова уж диалектика искусства.
Когда человеку от волнения становится душно, ему
хочется расстегнуть воротник сорочки. Кто-то первый заметил это и вынес на
сцену. И был, несомненно, прав — был правдив. Вслед за ним из десятилетия в
десятилетие волнующиеся хватаются за воротники и порывисто расстегивают их.
Репетируется сцена ожидания.
— Делайте, что хотите,— предлагает режиссер.
Актер смотрит на часы, потом садится и закуривает.
— Только не это!— в отчаянии кричит режиссер.
— Почему?— если бы я ждал, я вел бы себя так.
— Это штамп!— вопиет режиссер.
— Что же, значит, на сцене вообще нельзя ни курить, ни
смотреть на часы?
— Почему, можно. Но лишь тогда, когда в этом есть
свежее художественное качество, когда мы имеем возможность уйти от
пластического штампа.
Пластических штампов много. Они есть у каждого актера,
и у режиссера, и в опыте театра в целом.
Помню, как раскрепостилась актриса, как оживилась ее
техника после того, как удалось подметить, что ее пластическая беда —
параллельный жест. Едва у нее поднималась одна рука, как моторно таким же
образом шла вверх другая. Штампом другой актрисы оказалась порывистость
движений. И едва она это в себе осознала, как ее мастерство заиграло свежими
красками.
Режиссерские штампы идут прежде всего от перенесения
из спектакля в спектакль находок и приспособлений.
Нашел режиссер однажды выразительный перебег актера
через всю сцену с последующим падением. Обрадовался. И сам не заметил, как то в
одном спектакле, то в другом стало возникать то же самое.
Я благодарен А. Н. Арбузову, указавшему мне на один из
моих режиссерских штампов.
— У вас из спектакля в спектакль переходит один и тот
жеприем.
— Какой?
— Один говорит, другой — отвечает песенкой.
Сначала я запротестовал, потом пригляделся —
действительно. И ничего не оставалось, как отказаться от столь емкого и
полюбившегося приема.
Одним из примеров излюбленных штампов театра вообще
может служить хорошо известная поза актера: ступни ног и колени смотрят на
зрителя, а корпус и голова развернуты на партнера.
В самом деле, что она означает? У актера нет повода
отвернуться от собеседника. В то же время он заботится, чтобы не слишком
закрыться от зрителя. И получается нечто вроде «винта», с нижней частью,
заботящейся о зрителе, и верхней, добросовестно общающейся с партнером.
6.
Хорошо. А как же с упомянутыми в первых главах приемами
движения актера по кругу, прямой, пользования скобкой, лицевым и спинным
поворотами и т. д.? Ведь и они могут заштамповаться от бесконечного их
применения?
Прежде всего, здесь сознательно употреблено не то
слово: не приемы, а элементы.
Гамма или азбука никогда не станут штампами, ибо они
не представляют сами по себе никаких форм — они лишь конструктор для
изготовления этих форм.
Режиссер должен быть всегда начеку, чтобы его техника
росла и не засорялась штампами и в то же время от спектакля к спектаклю
обогащалась новыми возможностями. Он должен живо отличать остроумную находку, некую форму или формочку для данного
спектакля от вновь открытого элемента.
Как это делается?
Прежде всего через умение отделять в режиссуре частное
от общего. Из частного выделять общее и наоборот.
Разбег — падение.
Что это — фраза из определенного спектакля или два
стоящих рядом элемента?
Влюбленный дурак увидал предмет своего обожания, разбежался
и плюхнулся перед носом красавицы. Причем на живот. Следующий раз, при
постановке другого водевиля, режиссер не удерживается: почти в такой же
ситуации незадачливый ухажер почти так же растянется у ног возлюбленной. И внимательный
зритель отметит: в двух спектаклях одно и то же. «Эх, ты горе-режиссер».
|
|
|