«Интересно,
что «мизансцена», написанная Станиславским, оказалась
столь же в сущности многозначна, как и сама пьеса. Так вышло, потому что Станиславский стремился к достоверности как таковой, к правде во всех
мелочах и подробностях, насколько это возможно в письменном изложении. Именно она делает эту «мизансцену»
многозначной. Немирович-Данченко наполнил ее драматическим содержанием, стремясь возвысить пьесу до трагедии, как он и писал об этом Чехову.
«Между тем эту же
«мизансцену», ничего не меняя в ней, можно было наполнить и содержанием комическим, несмотря
даже на драматический финал. Для этого достаточно позитивную духовность содержания заменить
духовностью негативной, характерной для чеховского юмора. Конечно, это поворот крутой (на 180 градусов!). Но это никак не отказ от правды, если поворот может быть осуществлен
без изменений в «мизансцене» Станиславского. Это поворот в духовности, а она проявляется в подробностях, мелочах
и оттенках поведения человека, чтобы
он ни говорил, как бы ни молчал. Чуть-чуть не так, а уже не драма, а комедия.
«Решающую
роль играет здесь толкование пьесы в целом. О чем она? В драматическом толковании: о страданиях людей
интеллектуально
и духовно богатых, их тоске и мучительности
их бытия
среди пошлых обывателей. Но, может быть, «Чайка»
- комедия самолюбий, амбиций, претензий и притязаний? По Чехову, «много
разговоров о литературе». А разве не больше о месте и положении в литературе и
искусстве? О притязаниях на эти места? В том, что называют «любовь к искусству», Станиславский различал два
варианта: любовь к искусству в себе и любовь к себе в искусстве. Что любят Аркадина, Тригорин, Треплев? Все
по-разному, но не ясно ли, что прежде всего себя в искусстве? Не служит ли оно им лишь маскировочным костюмом
бездуховных устремлений, что Чехов не мог
не видеть вокруг себя? По Чехову, в «Чайке» «пять пудов любви». А по Лермонтову, «самая чистая
любовь наполовину
перемешана с самолюбием». Каковы пропорции этой смеси в пяти пудах «Чайки»? Может быть, 90
процентов самолюбия,
5 процентов полового влечения и только 5 процентов
любви как таковой? А где самолюбие - там недалеко и притязания, и претензии, и амбиция.
«Интересно, что в
«Драме на охоте» того же Чехова гордость и самолюбие, присутствующие в любви, уничтожают
эту любовь и приводят к событиям
драматическим - к убийству. Главный герой повести - лжец и убийца - максимально
бездуховен. Но потенциальных зачатков духовности не лишен и он. Он признается: «Двух только людей
знал я в нашем уезде, которых в
силах был любить и уважать, которые одни только имели право отвернуться от меня, потому что стояли выше меня». Эти двое добры и верны правде. Убийца и лжец «сам себе противен», «восемь лет я чувствую
себя мучеником». Таковы
драматические последствия давления гордости и самолюбия на любовь, поэтому драматичен и
финал «Чайки».
«В комедии эти две
силы борются с переменным успехом - чем активнее одна, тем смелее проявляется
другая, ей противоположная.
Комедия «Чайка» дразнит зрителя разнообразными притязаниями на духовность, на ее возможность,
осуществимость
и тем строит ложную версию, чтобы затем показать ее иллюзорность. Правда - в беспочвенности, необоснованности амбиций и притязаний, в пустоте, за ними скрывающейся. За духовностью средств
скрывается бездуховная цель. Чехов видел
это, поскольку писал «с натуры». Его доминанта жизни привлекла его внимание к тому, как именно такая духовность средств бытует и
проявляется в жизни вполне реальных живых людей, отнюдь не богатых духовностью.
«Может
быть, и другие комедии Чехова построены по тому же принципу? Он брал общечеловеческую, даже почтенную и уважаемую черту характера, свойство,
способность человека,
и, не нарушая ее
правдоподобия, доводил эту черту до максимальной силы вопреки ее вспомогательному назначению и тем подготавливал комический эффект
результата преувеличения. В «Чайке»
- это чувство собственного достоинства, вера в свою правоту, стремление к
взаимопониманию, потребность в уважении к себе. Они и выступают в «Чайке»
амбицией, претензией
и притязаниями.
|
|
|