Достоевский, Блок и
Нейгауз говорят, в сущности, о различиях в умениях, в зависимости от того, удовлетворению какой потребности они служат, и о
возможном перерождении этих умений - переходе их на службу не той потребности, служить которой - их назначение.
Недоразумение с «искусством для искусства»
Как
слепорожденному недоступна зримая красота, как близорукий
не может оценить широкие горизонты и как сытый не разумеет голодного, так человек, одержимый социальными потребностями настолько, что все другие сведены у него к минимуму, не может себе
представить, чтобы идеальные потребности были у человека господствующими или занимали значительное место. Таковы
бывают увлеченные политические деятели.
Такими
были и русские революционные демократы. Для них все служило средством удовлетворения социальных потребностей; норма удовлетворения всех
других была ниже общей, и они не могли
не заключить, что если искусство не служит политической борьбе с правительством, то оно бесполезно или вредно. По выражению Э.
Ренана, «человек, всецело занятый гражданскими обязанностями, не прощает другим, если они что-либо ставят выше его
партийных пререканий» (227, стр.127).
Показательно,
что представитель противоположных политических
взглядов поэт граф А.К. Толстой так же «искусство для искусства равнял с
птичьим свистом». Этим он как будто бы ратует за «гражданскую» поэзию - за неискусство в
искусстве.
Интересно, что в действительности наоборот: неискусством в своих стихах он борется с
вульгарно-утилитарным подходом к
искусству, за право его на независимость от чуждых ему интересов. Но,
независимо от позиции Ал. Толстого, как отметил Плеханов, «утилитарный взгляд
на искусство так же хорошо уживается с консервативным настроением, как и с революционным. Склонность к такому
взгляду необходимо предполагает только одно условие: живой и деятельный интерес к известному - все равно какому
именно - общественному порядку или общественному идеалу, и она пропадает всюду, где этот интерес исчезает по той или другой причине» (219, стр.174).
При
обострении социальных потребностей идеальные должны сокращаться, даже в своем обычном подчиненном положении.
Возникает соблазн узаконить эту скромность в обобщающем выводе о неизменно служебной роли искусства - во всех
случаях и всегда, согласно его якобы природе. На этом основании к искусству предъявляются
требования выполнять определенную служебную роль - пропагандировать и абсолютизировать
какое-либо суеверие, за этим следуют требования ясности, однозначности мысли, темы, идеи. Сперва регламентируется в нем неискусство; потом, во
избежание возможных недоразумений, все более настойчиво из него изгоняется все остальное - то есть само искусство.
Примером может служить А. Гитлер. Он
обещал, что «отныне и навсегда будет закрыта дорога тем «произведениям искусства», которые сами по
себе непонятны и
нуждаются для оправдывания своего существования в высокопарных комментариях»
(81, стр.229).
Так,
безобидное на первый взгляд, преимущественное внимание к неискусству в искусстве в
логическом завершении ведет к отрицанию искусства как такового.
«Искусство должно
служить...» А как быть с тем, которое не служит? Не выкинуть ли из искусства лирику
Фета и Тютчева? Как быть с искусством, которое служит то тем, то другим противоположным борющимся
общественным силам, как было с произведениями Тургенева, скажем с романом «Отцы и дети»? Каким современным
общественным силам могут служить творения Софокла, Праксителя, Рафаэля, Рублева? «И какая польза в Тициановской Венере и Аполлоне Бельведерс-ком?» - спрашивает А.С. Пушкин,
утверждая независимость искусства от внехудожественных целей. Почему шедевры искусства высоко оцениваются людьми не только разных, но и противоположных общественных позиций?
Как, скажем, ценили Бетховена Ленин и
Бисмарк, причем сам Бетховен одно и то же произведение посвящал то Наполеону,
то Александру I-му...
В
1905 г. во время всеобщей забастовки на Шаляпина претендовали
чуть ли не в равной степени противоположные политические силы. К. Коровин рассказывает: «Шаляпин позвал меня в кабинет и показал на большой письменный стол. На
столе лежали две большие кучи писем.
|
|
|