Студенты прорвались в клуб МГУ на встречу с прекрасным
поэтом, ушедшем из памяти читателей, но когда-то разделявшем поэтическую славу
с Маяковским, — Ильей Сельвинским. На сцену вышел не хрупкий служитель муз, а
боец, клубок мускулов, сконцентрированных в элегантном костюме. Стойка боксера
(оказывается, он был боксером). Блестяще читает: "весомо, грубо,
зримо". Новые ритмы, новое дыхание. Новое стихотворение "Охота на
нерпу": охотник приманивает "доверчивую, как дитя" нерпу
патефонной пластинкой с итальянской кантиленой и глушит ее ударом багра по
голове. Вдруг экзотика сюжета, темперамент охоты исчезают, и на абсолютном
внешнем покое, после неожиданной в этом месте паузы, звучат заключительные
слова:
"...и я сам бывал не раз
избит, как нерпа, за доверчивость в искусстве".
Зрительный зал не сразу зааплодировал, оглушенный
предельной откровенностью поэта.
В середине 30-х годов острая пьеса А. Афиногенова
"Страх" шла одновременно в двух театрах: во МХАТе и в Ленинградском
театре им. Пушкина (бывшем и теперешнем Александрийском). Профессор Бородин
заблуждается в своих научньк изысканиях и не замечает, что
131
его доверчивостью воспользовались враги народа, лжеученые,
прикрывающиеся его именем и при разоблачении всю вину переложившие на
профессора. Об идейном звучании пьесы в наше время вряд ли имеет смысл
дискутировать. Профессора Бородина играли два выдающихся мастера: в Москве — Л.
М. Леонидов, в Ленинграде — И. Н. Певцов. Вот как шла сцена допроса Бородина и
его бывших сотрудников, клевещущих на него.
Леонид Миронович Леонидов вел сцену чрезвычайно
активно, прерывая гневными возгласами, опровергая чудовищные измышления. Он не
может сидеть, нервно расхаживает по кабинету следователя; когда последний
свидетель покидает кабинет, следователь обращается к нему: "Что вы на это
скажете, профессор Бородин?". Леонидов со всей силой огромного
темперамента восклицает: "Это чудовищно!" Шел занавес и обвал оваций.
Впечатление подлинного взрыва в судьбе большого человека.
Илларион Николаевич Певцов (многие зрители должны его
помнить по фильму "Чапаев", в котором он играл полковника Бороздина)
не принимал участия в допросе. Он сидел в углу кабинета, почти незаметный для
зрителей. Опять фраза следователя: "Что вы скажете, профессор
Бородин?". Певцов еще несколько секунд не вставал со стула, лишь поднял
голову и как-то растерянно, непонимающе смотрел на следователя. С трудом
вставал со стула и медленно направлялся к выходу, так ничего и не ответив.
Останавливался и так же медленно — если можно так определить его состояние, —
отсутствующе шел мимо следователя, не замечая его, на первый план. Казалось,
что он сейчас спустится в зрительный зал. Останавливался у самой рампы. Снимал пенсне,
протирал его, но не надевал, подслеповато, ничего не видя, поднимал голову и
тихо говорил (в зрительном зале оглушительная тишина...), почти шептал, как
обращаются к очень близкому человеку:
— Это чудовищно...
Очень медленно шел занавес. Никаких аплодисментов.
Зрители не просто сочувствовали трагедии Бородина, нет, происходило нечто более
серьезное и драматичное. В этой паузе зрители присвоили себе личную судьбу
профессора — они перевели ее на себя... Вспомните — ведь это было на подступах
к кровавым 30-м годам.
Бывают и другие паузы. По России в довоенные годы
гремел трагик-гастролер Всеволод Александрович Блюменталь-Тамарин, сын
знаменитой актрисы Малого театра. Обладал он всеми качествами, необ-
132
ходимыми для блестящей карьеры, — красив был невероятно,
голос, внешность, темперамент, захватывающий зрительный зал. Но характер
обратно пропорционален таланту. И пил излишне много. Наш гитисов-ский
творческий клуб решил пригласить его на творческую встречу. Некоторые педагоги
были против, — боялись, что мы можем заразиться "дурными привычками
старого актерства", но все же вечер состоялся.
Блюменталь-Тамарин для выступления выбрал монолог
Гамлета. Актер выходил на сцену медленно, как-то боком, явно стараясь, чтобы
зрители не увидели его лицо: он пятился от того, что видел за кулисами,
стараясь уйти от изменницы — матери и убийцы — короля, поворачивался к залу,
садился в старое институтское кресло — все понимали, что это трон, он
поглаживал руки, откидывался на спинку, примеряясь к будущей власти, — его Гамлет
не такой уж безвольный! Невероятно долгая пауза. И вдруг резкое движение головы
— отгоняет от себя дурные мысли, борется с ними. Опять пауза. Снова опускает
голову: как же велика его печаль! Наконец, Блюменталь поднимает голову — на
глазах слезинки. Тихий восхищенный шепот в зале. Этого студенты еще не умеют!
Актер делает шаг к просцениуму — появляется еще слеза, еще шаг — его лицо
буквально залито слезами. И шепот приобретает иронический оттенок — это уж
слишком! Что же играет Блюменталь — трагедию Шекспира или старую мелодраму
"Семья преступника"?
|
|
|