Помню четкий бросок руки маршала Конева — познакомился
с ним в поездке Фронтового театра. Я любовался элегантно расслабленной рукой
Александра Вертинского. Ю. Завадский подавал руку очень доброжелательно, немного
сверху, что создавало впечатление, что он спустился к нам откуда-то из
заоблачных высот, и рад, что оказался на земле вместе с вами! Подхалим двумя
руками схватит руку "вышестоящего" и начнет ее тискать в сладостном
общении с "сильным мира сего". Сильный человек осторожно возьмет вашу
руку, еле дотронется до нее, чтобы не раздавить своей ручищей. А сколько
радости вы доставите маленькому мальчику, если поморщитесь "от боли"
при его старательном пожатии! Небрежно поданные кончики пальцев скажут вам о человеке
достаточно. Дама, привыкшая, чтобы ее руку целовали, подает ее как дорогой
подарок, осчастливливает вас своей рукой, поднимает ее к губам партнера и так
бывает удивлена и даже возмущена, если он не воспользуется этой милостью и
ограничится обыкновенным рукопожатием.
Рукопожатие становится поединком. Об одном таком
говорит Евг. Евтушенко: "Шостакович рассказывал мне, как во время работы
над спектаклем "Клоп" он впервые встретился с Маяковским. Маяковский
был тогда в плохом, взнервлешюм настроении, от этого держался с вызывающей
надменностью и протянул юному композитору два пальца. Шостакович, несмотря на
весь свой пиетет перед великим поэтом, не растерялся и протянул ему в ответ
один палец. Маяковский друже-
85
любно рассмеялся и протянул ему полную пятерню:
"Ты далеко пойдешь, Шостакович!"
Острую деталь нашел С.Юрский в "Мольере"
М.Булгакова в БДТ: король целует руку архиепископу, признавая власть церковную,
и тут же протягивает ему свою руку для поцелуя, утверждая власть светскую!
Роль Хлестакова дает неограниченные возможности для
нахождения деталей, раскрывающих этот сложнейший в своей кажущейся простоте
образ. И. Ильинский — Хлестаков при получении взятки указывал чиновнику на
кресло ногой. Он же, рассказывая о беседе с Пушкиным ("Ну, как, брат Пушкин?"),
отвечая за Пушкина, шамкал как девяностолетний старик — в его скудном уме
писатель должен был быть развалиной. Другой Хлестаков — Э. Гарин, в черных
очках и застегнутом сюртуке, представил Пушкина как некое мистическое явление,
Хлестаков в Воронеже командовал Пушкиным, и поэт вытягивался перед ним по
стойке "смирно"... В студенческом отрывке был найден забавный
современный ход: Хлестаков и Пушкин переговаривались как два диссидента,
оглядываясь по сторонам, — не подслушивают ли их.
В Национальном театре в Хельсинки чиновники, чтобы не
побеспокоить отдыхающего Хлестакова, сняли ботинки и ходили на цыпочках, держа
обувь в руках.
Актер самостоятельно находит деталь и относится к
своей идее с особой любовью. Не всегда она бывает удачной, но проснувшийся
актив нельзя отвергать — время покажет, где правильное решение. В спектакле
"Рок-н-ролл на рассвете" Т. Колесниченко и В. Некрасова актер Л.
Кулагин, щедрый на выдумку, играл роль студента, прошедшего войну во Вьетнаме.
Желая донести до зрителя прошлое своего персонажа, он почему-то решил вместо
пояса надеть тяжелую металлическую цепь и попросил разрешения репетировать с
ней. Конечно, я, ехидно посмеиваясь про себя, разрешил. Кулагин добросовестно,
дней десять, таскал эту тяжеленную выдумку, после чего пришел просить
разрешение снять цепь. Я опять дал разрешение. Тогда он предъявил мне
претензию: почему я раньше не освободил его от непосильного груза собственного
предложения? Я ответил, что тогда он считал бы, что я его обездолил,
лишив такой потрясающей детали. Он согласился.
Главным врагом властителей доходных мест —
Вышневского, Юсова, уже прилепившегося к ним Белогубова, все больше входящего
86
в силу, был не Жадов, а газета! В борьбе с ней
объединялось все чиновничество. В этом заключался пафос мейерхольдовского
спектакля в Театре Революции. Газета впервые появлялась в самом начале, когда
Вышневский выходил с ней в руках, потом небрежно отбрасывал ее в сторону.
Кульминация сражения с газетой наступала в трактире. Придя в трактир и увидев
Жадова, сидящего за столиком и читающего газету, Юсов, патриарх и идеолог
лихоимства, всю сцену, все свои реплики адресовал не только своим сослуживцам,
а Жадову, газете, которой тот как бы отгораживался от всего ненавистного мира
взяточничества. Наконец, Юсов, в состоянии абсолютной эйфории от радости
общения с благодарными учениками и торжества своих идей, идет танцевать.
Вовлекая в танец всех находящихся в трактире, он "подтанцовывает" к
Жадову, вырывает у него из рук газету, бросает на поднос и торжествующе
поджигает ее. Танец, освещаемый горящей газетой — фантасмагория в духе Гойя, —
великая сцена режиссера. И все — от детали.
|
|
|