Ясно, что теория актерского творчества должна учитывать
своеобразие художественного типа нервной системы, даже если теоретик является
представителем мыслительного типа, которому чуждо и обременительно образное
мышление. В противном случае мы сталкиваемся с полным игнорированием важной
области актерского творчества. Так, в одной из статей о мастерстве актера
написано, что злоупотребление в теории словом "видение" приводит ко
многим неясностям и недоразумениям на практике, поскольку "видеть что-либо
несуществующее здоровый человек не может". Вот так – не может, и все! И
актер, который "может", – в недоумении и страхе: значит, он не
здоров?
Далее автор статьи предостерегает актера – не следует стремиться
увидеть несуществующее, "воображаемое", а то "глаза утратят
нормальное выражение, взгляд станет неестественным, галлюцинирующим, ни в какой
мере не способным убедить нас в реальности происходящего". Конечно, не
надо пучить напряженные глаза. Но видение вызывается без всякого напряжения!
Судьба термина "видение" полна превратностей. Он всегда
вызывал раздражение и какую-то даже непонятную неприязнь у людей
нехудожественного типа нервной системы, которым этот термин был чужд по складу
их мышления. Походило на то, как если бы пауки спорили с мухами, можно ли
летать. "Ни одно нормальное насекомое не летает, – утверждают пауки, – и
этого не может быть, потому что этого не может быть никогда". "Но мы
же летаем!" – возражают мухи. "Это вам кажется, – непреклонно
парируют пауки. – И мы как будто летаем, а на самом деле накрепко связаны со
своей паутиной".
Дело обостряется тем, что и среди актеров не все
"летают". Нет правил без исключений, и существуют отличные,
талантливые актеры с ярко выраженным слуховым или мышечно-двигательным, а не
зрительным типом памяти, – так сказать, пауки, а не мухи.
При большой неприязни к видениям можно даже утверждать, что
"насилие над психикой", заставляющее актера верить в реальность
свежих благоухающих цветов на месте размалеванного холста, может причинить
ущерб его здоровью. Действительно, если человек видит в пятнах на стене или в
узорах на обоях колеблющиеся ветви деревьев или смеющиеся физиономии, психиатр
скажет: парейдолическая иллюзия. Если же и тени реального обоснования нет и
человек так просто, на пустом месте, видит что-либо несуществующее, воображаемое,
психиатр скажет: зрительная (или слуховая, обонятельная, тактильная)
галлюцинация. Актер тут ни при чем. Галлюцинации ему не свойственны. Просто он
относится к бумажному цветку так, как если бы он был настоящим, и его вера
вызывает в его памяти все признаки реального цветка – и матовую синеву нежных
лепестков, и благоухание.
Если уж применять термины из области психиатрии, то допустимо
сравнить актерские видения с так называемыми функциональными галлюцинациями,
которые возникают на основе реально существующих раздражителей по принципу
сходства или ассоциации. Бытовой пример функциональной галлюцинации: человек
едет в поезде, слышит стук колес, и ему слышится равномерное "так и едем,
так и едем!" Как только стук колес прекращается, исчезает и голос. Причем
человек слышал и то, и другое одновременно: и стук колес, и как будто слова.
"Природа устроила так, – пишет Станиславский, – что мы, при
словесном общении с другими, сначала видим внутренним взором то, о чем идет
речь, а потом уже говорим о виденном... Слушать на нашем языке означает видеть
то, о чем говорят, а говорить – значит рисовать зрительные образы. Слово для
артиста не просто звук, а возбудитель образов. Поэтому при словесном общении на
сцене говорите не столько уху, сколько глазу".
Станиславский требовал создавать к каждой роли непрерывную
киноленту внутренних видений, иллюстрирующих подтекст роли. Этот важнейший
творческий прием, точно соответствующий данным современной психофизиологии о
механизме творческого процесса, в настоящее время игнорируется театральными
педагогами двух направлений: теми из них, кто недооценивает значение чувства
правды и веры, и теми, кто канонизировал только внешнюю сторону метода
физических действий и убеждены, что достаточно совершать (по У. Джеймсу, а не
Станиславскому) последовательные физические действия (исключив из этого понятия
видения и мысли), и непременно сама собой тут же, явится истина страстей.
|
|
|