И так далее и так далее в этом духе. Его окатили хо­лодной водой, даже высмеяли... Он думал, что главное — его подъем, его вдохновенье. А ничего этого даже не за­метили. Должно быть, оно не нужно, а нужна... правда. Жар его остыл. Вера в себя пропала. Слова преподава­тельницы, как бы они ни казались правильными, не мог­ли относиться ко всему, что он делал здесь перед нами се­годня, но ее торжество ввело его в тягостное заблуждение. Актер понял пока только одно: у него ничего не получи­лось, и надо совсем не так!

И вот он послушно, теперь уже без всякого подъема, методично и делово начинает устраивать свое самоубийст­во: проверяет крепость шнурка, ищет подходящий крючок, привязывает к нему шнурок, опять проверяет, и, словом — всё «по правде».

Только ни Шиллера, ни Франца, ни сумасшествия, ни чертей, ни леденящего ужаса — ничего не осталось...

Но раз авторитетное лицо говорит, что сейчас гораздо лучше, вернее — вот запало убийственное семя, что это — хорошо, что это годится.

А это ведь тоже не годится!

И шаг за шагом, случай за случаем вырабатывается привычка осторожничать, кстати и некстати останавливать себя, затормаживать и, кроме того: принимать не все обстоятельства, какие сейчас окружают действующее лицо на сцене, а только часть их, да и то самую несущественную.

В результате — скучно, неинтересно, бледно.

И что всего хуже, так это то, что привычка эта настоль­ко въедается, что становится непреодолимой. Раньше че­ловек подавал надежды: в нем было то, что и отличает прежде всего актера от неактеров, — способность загорать­ся, воспламеняться от одной мысли, слова. — «Погоня! Спасаться!» — и актер уже весь горит. Он верит, он жи­вет. Теперь бы только научить его еще больше отдавать­ся мысли и ощущению, что кругом подлинные, действи­тельные враги, от которых нет никакого спасения, — пусть он еще более, до конца отдается всем воображаемым об­стоятельствам, тогда, естественно, он и действовать будет верно: так, как он действовал бы в жизни, попади он в та­кие же невыносимо трудные условия.

Но это — самое главное в актере — невежественно тушат.

Пройдет некоторое время, и актер окончательно утратит драгоценную способность. Глядишь, краски потускнели, пропала сила... только об одном теперь и заботится: чтобы все было «попроще», «поестественнее», «поправдивее».

Этим самым он неминуемо приводит себя к тому «ху­досочию», «малокровию» и боязни всякой свободы, кото­рая не только не естественна, но и не нормальна, а для актера — гибельна.

И он гибнет.

Выйдет такой в строгости воспитанный, корректный актер на сцену, сыграет по всем правилам своего искусст­ва, а простодушный и неискушенный зритель соскучится и не оценит всей тонкости его работы.

Более опытный зритель — знаток театра и ценитель — увидит тут другое: «Хорошо играет, — скажет он, — прав­диво, благородно, скромно, без грубых эффектов и нажи­мов. Хорошая школа. Вкус. Только немного суховато... ака­демично».

Придет такой актер на пробу в театр ремесленника и дилетанта, приверженца «трагичности» и «формы» — тот обрадуется случаю и при всей труппе будет стыдить его и скандалить: смотрите — он играет «по правде», и делает это хорошо. Но вы видите, как это неинтересно, скучно! Правда на сцене никуда не годится. Сцена это не жизнь, это искусство! Праздник! И нечего сюда соваться со своей жалкой будничной правдой!

Толкнется он в двери театра, где нет такого гонения на правду, где признают ее все-таки, и даже одобряют. Но и тут ему скажут: «Это всё хорошо, конечно... это правда... но это всё нужно на первом курсе, а дальше необходимо искать яркость, силу, темперамент. Давайте ритм! Давайте пульс! Темп! А ваша простота — хуже воровства!»

Наконец, доберется он до художника и подлинного це­нителя правды. Этот как будто бы должен помочь несча­стью и распутать все дело. Но и этот закричит на него: что вы мне даете маленькие правды! На сцене нужны большие правды! А это не правда, а правдёнка!

Одно другого не легче. Все говорят, что — правда, — хоть маленькая, а все-таки правда, — но... никому не нра­вится!.. В чем дело?!

Актеры

Режиссеры

Композиторы