Не пройдет минуты, как я, зритель, уже пойму нехи­трую механику их «творчества» и, если это мне не по вку­су — уйду, если захочу остаться, то скоро начну допол­нять от себя их игру, т. е. буду действовать точно так же, как было в кукольном театре: я буду переживать и фан­тазировать за них.

Пойдем еще выше. Купим билет в театр, где играют не так аляповато и примитивно. Здесь актеры действуют ку­да тоньше... У них там на сцене всё как будто бы «прав­да», все их движения по сцене, мимика, все их поступки там разработаны по всем правилам «логики чувств». Всё у них чрезвычайно похоже на то, что мы привыкли ви­деть в жизни, всё очень «правдоподобно».

И все-таки, если только мы сами не захотим позволить себе обмануться — нас не обманешь, — мы учуем искусственность, мы догадаемся, что всё это ловкая подделка. Ну, что ж! Спасибо и за то, что подделка так искусна. Те­перь нам легче отдаваться фантазии и дополнять тонкую внешнюю фальсификацию «мастеров» этого сверхмарио­неточного искусства.

Ходят эти сверхмарионетки, говорят... и так всё тща­тельно у них разработано, с таким «вкусом», с таким «чувством меры», что скоро забываешься и начинаешь верить, что они и на самом деле там чувствуют, хотят, мыслят, словом — живут, как должны бы жить действу­ющие лица...

Но вот один из актеров случайно задел ногой за ковер, споткнулся и сильно ударился кистью руки о стол. Ему больно, он покраснел, прикусил губу... Но не сбился со своего пути и продолжает «игру». Только в нем, помимо его воли, происходит и еще нечто, с чем справиться до кон­ца он не может: рука болит, он меняется в лице, неволь­но трогает ушибленное место... в нем происходит какой-то процесс, помимо всех его предписаний... Не разрабо­танный, а сам по себе, по велениям природы, а не по заданиям его ремесла. Марионетка ожила. Она боролась с этой жизнью, хотела потушить ее, но жизнь была силь­нее ее и не сдавалась.

До того времени марионетка была озабочена только тем, чтобы выполнить заученные движения, говорить заучен­ным образом слова и снабжать всё, по мере надобности, специальным «правдоподобным» актерским «волнением». После ушиба эта забота не уменьшилась, наоборот — уве­личилась: боль отвлекала и надо было стараться заглушить ее. Но, как ни заглушай, — боль все-таки ощутимее, бли­же человеку, чем заученная полумеханическая «игра».

И рядом с тем, что актер сознательно заставлял себя делать на сцене, — возник непроизвольный процесс: «Боль­но... ноет... не повредил ли кость?.. Нажал — стало еще больнее... даже в плечо отдает и... голова закружилась... Черт бы взял этот дурацкий ковер!.. Уйти бы поскорее!.. К доктору надо...»

Вот она подлинность, вот жизнь. Непроизвольная, ес­тественная.

Возникает она не по нашему желанию, а сама собой. Не потому мы радуемся, печалимся, обижаемся, что хо­тим этого, заказали себе это, а потому, что таковы об­стоятельства нашей жизни, таково наше бытие. Бытие вла­деет нашим сознанием, а не наоборот.

И вот один актер, наделенный пылким воображением, способен так увлекаться обстоятельствами жизни пьесы, что принимает их за свои собственные и как бы действи­тельно происходящие на самом деле. Тогда в ответ на это у него возникает непроизвольный процесс — жизнь.

Другой, не способный к таким полетам воображения, остается только в реальных обстоятельствах своей дейст­вительной конкретной личной жизни. Для него жизнь на сцене в образе воображаемого действующего лица непо­стижима — он может только внешними приемами изобра­жать ее.

В этом и есть главная разница творческих типов, будь это писатель, живописец, музыкант, а тем более актер*.

И нечего требовать от орла, чтобы он бегал со скоростью ветра, а от страуса, чтобы он летал над облаками. Большин­ство споров о том, надо «переживать» на сцене или не на­до, — происходят от того, что сойдутся два противополож­ных дарования и, конечно, никак не могут столковаться. Как слепой и глухой: глухой скажет, что соловей — невзрачная пичужка вроде воробья и от нее — ни красы, ни радости, а слепой скажет, что это прекраснейшая из всех райских птиц.

Актеры

Режиссеры

Композиторы