Эта исключительная способность ухватывать самое су­щество внешних проявлений изображаемого лица, даже что-то его физическое, присущее только ему, эта способность почти переделываться в него, — явление непостижимое. Не находя других слов, можно сказать только одно: ге­ниально. И что стоит этому гению, пользуясь своим чуд­ным даром, повторить за Мочаловым или кем другим его вдохновенную игру? Но, увы... практика показала, что ими­татор — только имитатор. Через несколько минут даже у Мальского обнаруживалась какая-то фальшь, несоот­ветствие между его внутренним обликом и обликом, кото­рый он на себя принимал... Причина — в поверхностнос­ти: трагическая роль требовала длительной внутренней концентрации, а в этом отношении имитатор совсем бес­помощен, и... великий мастер имитации поминутно сры­вался и становился жалким...

Кончилось дело тем, что один догадливый антрепренер подметил у Мальского в его личной жизни некоторую фа­товатость, попробовал его на этом амплуа... и Мальский нашел свое актерское место: до конца дней своих очень недурно играл фатов.

Я помню, один из крупнейших наших актеров (М. А. Че­хов) говорил мне однажды, что актер непременно должен обладать, как он выразился, «обезьяньим инстинктом» (потребностью передразнить, «собезьянничать»). Несколь­ко лет это мучило меня... Как же? Если нет этой потреб­ности, наклонности, значит — не актер?

Теперь для меня тут нет загадки: присутствие в акте­ре «обезьяньего инстинкта» указывает с несомненностью только на одно — на имеющийся в наличии дар имитации, но еще совсем не говорит о его высокой актерской одарен­ности. А бывает даже и наоборот.

У обезьян, как известно, (у большинства) непреодоли­мая потребность повторить то, что она видит, — «пере­дразнить». Увидела, передразнила и — на душе спокойно: как будто дело сделала. Теперь только и смотрит: что ты еще сделаешь? — чтобы вновь повторить. Эта же потреб­ность есть в некоторой степени и у детей. Я совсем не со­бираюсь подвести к тому, что это-де «талант» ниже чело­веческого достоинства и указывает, мол, просто на ата­визм — возврат к далекому прошлому, и гордиться им пристало разве что обезьянам. Совсем нет. По-моему, жаль всякой утраченной способности. Что она вновь появилась, разве это плохо? Лишь бы она не вытеснила собою более важного. Наоборот: надо поймать ее, обогатить, соеди­нить с другими способностями, пропустить через челове­ческую мысль и вообще овладеть ею.

Второй — ЭМОЦИАЛЬНЫЙ

Его не столько интересуют всякие наблюдения за прояв­лениями и достопримечательностями жизни, сколько его тянет просто, не мудрствуя лукаво и не теряя времени, жить в ней, в этой жизни: действовать, реагировать, от­даваться своим влечениям, бороться с препятствиями, со­здавать и вообще сливаться с окружающим, войти в него, потеряться в нем.

Если такой человек — актер, — он не будет иметь на­добности «изображать» на сцене или копировать кого бы то ни было. Зачем? Это ему несвойственно. Гораздо при­ятнее нырнуть в гущу всех обстоятельств жизни действу­ющего лица. А раз туда попал — обстоятельства сами за­вертят его, и начнется жизнь.

Если войти в обстоятельства жизни, а также, как гово­рил Щепкин, «влезть в шкуру действующего лица» сразу и не удается, — всё равно он будет стремиться именно к этому, такова его творческая природа.

«Читая роль, всеми силами старайся заставить себя так думать и чувствовать, как думает и чувствует тот, кого ты должен представлять; старайся, так сказать, разжевать и проглотить всю роль, чтобы она вошла тебе в плоть и кровь»².

В результате такого «разжевывания» и «проглатывания» роль ассимилируется, и получается вот что: «Бесхарактер­ный полковник в его исполнении живет на сцене с пора­зительной правдивостью, и вы минутами готовы поверить, что перед вами — не актер, а сам полковник, то очарова­тельный в своей непомерной доброте, то до отвращения тряпичный»³. (Критик «Артиста» об исполнении роли пол­ковника Ростанева Станиславским в спектакле «Фома» — инсценировка «Села Степанчикова» Достоевского.)

Актеры

Режиссеры

Композиторы