Убийца,
Злодей, раб, шут в короне, вор,
Укравший жизнь, и братнюю корону
Тихонько утащивший под полой,
Бродяга...
Все эти ругательства ожесточенного негодования были им произнесены со взором, отвращенным от матери, и голосом, походившим на бешеное рыдание. Стоная, слушали мы их: так велика была гнетущая душу сила выражения их... И так-то шло целое представление»1. (Отрывки из статьи Белинского: «"Гамлет", драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета».)
Понимает ли театр эту свою власть? Знает ли актер в себе эту силу? Он должен знать. Обязан! Искусство дело не безразличное, особенно искусство актера. Хочет или не хочет актер — его искусство действует: поднимает в стратосферу мысли, чувства, морали или опускает в бездну обывательщины, мещанства, лжи, ничтожества и порока. ..
Раз уж ты взялся за это дело, так по крайней мере хоть знай, что оно за дело.
Дело не простое, не мирное. В руках твоих страшные вещи: огонь и взрывчатые вещества.
Хочешь или не хочешь: ты поджигатель! Хочешь не хочешь — взрывник. Ни выбора, ни отговорок нет тебе. И быть не может.
Когда же актер по нерадению, по лености, по недомыслию тушит огонь свой, свой факел в болоте повседневных забот и быта, когда рассыпает драгоценные взрывчатые вещества по дороге или вместо удобрения — в огород, под картошку, — разве не растратчик он и не преступник?
Где наши бронебойные орудия, пробивающие метровую стальную броню, которой окована душа человека?
Где сила взрыва, способная сносить целые города пошлости и самодовольства?
Где ракеты мысли, перекидывающие нас на заветные планеты высшей морали, постижения жизни, ее задач и путей будущего человечества?
Где чудеса прививки мыслей и чувств великих художников всех времен нашей земли — прививки повседневному зрителю нашему?
Где наши науки, созидающие артиста-гиганта, артиста чудодея и волшебника?
Нет их...
Может показаться, что все это одно упоение собственным героизмом, «жюльвернство» и безответственное фантазерство. Ничуть. Только реальность, только практика. Ведь вот те, только что описанные случаи с Мочаловым, были? Были.
А были другие, подобные им? Сотни, тысячи! Каждый из нас видал если не такие могучие взрывы и взлеты, то хоть и меньшие, но всё же проявления просветлений в игре актеров. Смотришь, и вдруг тебя задело, увлекло, на секунду ты позабыл, что это театр. Секунда прошла, ты очнулся, но что ж такого? Ведь она была? Значит, она возможна? Возможна еще и дальше?
И почти в каждом спектакле, даже самом беспомощном, вдруг и мелькнет там ли, тут ли такая секунда...
А вы, актер! Разве вы не знаете за собой таких секунд проблесков и просветлений, когда вдруг, словно толкнет кто изнутри — вот «ОНО»... вот это — «ОНО»!..
Не может быть, чтобы не знали!
Ради этого-то, ради предчувствия таких просветлений, вы и в театр-то бросились.
А совсем не за тем, что в конце концов вы нашли там...
Значит, эти секунды, эти мгновения нисколько не фантазия, а полная реальность. А, что вы не хозяин им — что ж такого? Понаблюдаем, подумаем, изловчимся, да и ухватим чудесную жар-птицу.
Вся беда в том, что какие-то мы легкомысленные, поверхностные, несерьезные да нерадивые. Ну, было... ну, прошло... ну, и ладно... вещь обыкновенная: случайность! Никто нас не подгоняет, вот мы и живем — благоденствуем...
А между тем, посмотрите, как в подобных случаях поступает механика, техника. Изобретается аппарат, на котором можно разбежавшись с горы пролететь над землей несколько сажен.
Ну, что ж? Игрушка. Куда она годится! Забава для ярмарки! Да еще и не для всех, а в руках какого-нибудь сорвиголовы — акробата.
Однако люди трудятся, усовершенствуют, доходят до того, что аппарат может летать часами.
Трезвые скептики на моей памяти говорили: «Ну, и что же? Все-таки
игрушка! Попади эта ваша гордая птица в бурю — и конец!»
Однако дело повертывается совсем по-другому, и мы доходим до наших могучих самолетов, облетающих одним махом вокруг земного шара, не считаясь ни с бурями, ни с грозами...
Почему бы не встать и нам в искусстве на эту единственно правильную точку зрения?
|
|
|