А почему? Люди стали другие? Более холодные? Ни­чуть не бывало. Достаточно пойти на какое-нибудь состя­зание — например, футбольное, — и увидишь такие степе­ни самозабвения, что глазам своим не веришь! Эти «бо­лельщики» до того забываются, что не только вскакивают с мест и выражают свои восторги или гнев всякими вы­криками, а просто превращаются в диких зверей: орут ис­тошными голосами, извергают из себя какие-то нечлено­раздельные звуки, сваливаются с трибуны или в увлече­нии или в экстазе схватывают ни в чем не повинных соседей и начинают их трясти, мять, толкать...

Нет. На публику сваливать нечего. Она способна за­быть всё на свете. Лишь бы было — ради чего забыть.

Если она способна так забыться из симпатии и привер­женности к той или иной футбольной команде, так же она может всё забыть ради Фердинанда и Луизы, ради Гам­лета, Отелло, Лира.

Надо как будто бы совсем не так уж и много: надо, что­бы Фердинанд, Луиза и другие сделались так близки и дороги, как близки и дороги эти, по существу говоря, со­вершенно чужие нам здоровенные милые парни, изо всех сил старающиеся вколотить ногами в чужие ворота мяч.

Требования совсем небольшие. А между тем мы, хоть и с некоторым волнением, но все-таки без всяких эксцес­сов смотрим, как Луиза подписывает ужасное письмо, подсунутое негодяем Вурмом, как, ничего не подозревая, вы­пивает яд...

Но что же тогда будет? — с негодованием возопят не­которые из правоверных поклонников театра — если зри­тель так себя поведет, что же тогда будет!? Какой же это театр?! Базар! Вавилонское столпотворение!

Вот тогда-то театр и станет, наконец, тем, чем он дол­жен бы быть: могучим, ни с чем не сравнимым воспита­тельным средством... Высочайшим из художественных на­слаждений, где сочетались воедино и автор, и музыкант, и художник-живописец, и портной, и машинист, и электро­техник, и, наконец, сам актер — артист-художник, игра­ющий на самом чудеснейшем из инструментов: своей че­ловеческой душе!

Не совершеннейшее ли это из искусств? Не самое ли сильное и всем, всем понятное?

Посмотрите, что способно сделать с нами, не все сра­зу, а хотя бы только одно из этих, вошедших в тесный со­юз искусств.

Кому из нас не приходилось в юности, а может быть и в зрелом возрасте, прослезиться над книгой?

Кому не случалось после прочитанной книги ходить под ее впечатлением и день, и два, и неделю...

Есть книги, под влиянием которых, отказывались от со­вершения уже решенного неблаговидного поступка.

Есть книги, ознакомившись с которыми, люди настоль­ко изменялись, что смотрели на мир другими, более зря­чими глазами.

Есть книги, под влиянием которых изменялся весь жиз­ненный путь людей.

Есть такие сильные, такие волнующие книги и в то же время такие сложные по своему содержанию, что, прочи­тав их, чувствуешь, что ты прожил вместе со всеми опи­санными там людьми все их жизни... и теперь стал на мно­го, много старше, мудрее. Начал лучше понимать и что такое жизнь и что такое люди...

Таковы романы Толстого, «Человеческая Комедия» Бальзака, и другие — для каждого человека — своё — смо­тря по возрасту, по развитию, по воспитанию, по складу характера.

Если такова сила писателя, — какова же сила театра? Ведь писатель вошел сюда только как часть. Раскрыв книгу, вы прочитываете только слова, написанные ровным стан­дартным шрифтом на мертвой бумаге, а здесь вы слышите эту трепетную живую речь, видите сверкание глаз, прони­каете в душу страдающих, любящих героев... Они действу­ют на вас музыкой своего голоса, своим магнетизмом, они захватывают вас... И вот результаты:

«Никакое перо, никакая кисть не изобразит и слабого подобия того, что мы тут видели и слышали. Все эти сарказмы, обращенные то на бедную Офелию, то на королеву, то, наконец, на самого короля, все эти краткие, отрывис­тые фразы, которые говорит Гамлет, сидя на скамеечке, под­ле кресел Офелии, во время представления комедии, — все это дышало такой скрытой, невидимой, но чувствуемой как давление кошмара, силою, что кровь леденела в жилах у зрителей, и все эти люди, разных званий, характеров, склонностей, образования, вкусов, лет и полов, слились в одну огромную массу, одушевленную одною мыслью, одним чувством, и с вытянувшимся лицом, заколдованным взором, притая дыхание, смотревшую на этого небольшого черно­волосого человека с бледным, как смерть, лицом, небреж­но полуразвалившегося на скамейке. Жаркие рукоплеска­ния начинались и прерывались недоконченные; руки под­нимались для плесков и опускались обессиленные; чужая рука удерживала чужую руку; незнакомец запрещал изъ­явление восторга незнакомцу, — и никому это не казалось странным... <...>

Актеры

Режиссеры

Композиторы