Или, может быть, и поработал, да не над тем, над чем больше всего было бы нужно. Работал над телом: занимался гимнастикой, танцем, фехтованием... Учил роль... Проигрывал ее... заучивал интонации, мизансцены... А главное из главных: свою творческую правду, свое сценическое «равновесие» — этим он не занимался. Или, если и занимался, то не серьезно, а так — лишь бы отделаться: раз-два и готово. Вернее сказать: он думал, что занимался...
Большею частью актер способен на любые «подвиги» — от мытья полов до выучиванья наизусть всего Шекспира и Островского... Только над собой покорпеть, над выработкой своих творческих качеств и своей душевной техники — над этим работать скучно.
В качестве иллюстрации к работе с такого рода «жертвенным» коллективом позволю себе привести в нетронутом виде отрывок из своих старых театральных заметок «На память».
«Спектакль сделан, премьера прошла блестяще. Но второй спектакль идет чуть заметно слабее, а третий... явно слабо.
Внешне как будто бы всё в порядке и далее больше того: внешне он делается крепче, увереннее, но... дух из него все выветривается и выветривается. И уж близко к тому, что останется одна форма: мизансцены, заштампованные интонации, заученные гримасы, позы, "игра чувства"... Словом, вся та дрянь, которую, как это ни грустно, обычно называют искусством...
Смотришь на эту мерзость, вместо которой, не более как неделю назад, было еще искусство, и думаешь: какая же, однако, ерунда всё это, чем я занимаюсь: театр, проповеди о высоком художестве... Вот она реальность, вот действительность — то, во что превращается вся твоя "миссионерская" деятельность...
Соберешь актеров, подтянешь, подсадишь... Как будто кое-что и поналадишь, но в глубине души уже знаешь, что семя разрушения, которым усыпан весь спектакль и все твои актеры, — разрастается и поглотит все мечты и чаяния...
При таком положении вещей — только один выход: после каждого спектакля делать две-три репетиции для подчистки и подправки. Так и делаешь... Так делал и Сулержицкий со своим чудесным "Сверчком на печи"66. А умер Сулержицкий, некому стало высекать искры правды, и всё пошло прахом.
Почему первый спектакль звучит хорошо? Потому что у актера есть внутренний заряд, он еще не выпущен. А выпустил его актер на первом спектакле, "выиграл" из себя—и опустел. Своего рода катарсис.
Первый спектакль держался у исполнителей только на новизне, на неиспытанности: еще неизвестно, как примет публика. Отсюда — состояние ожидания, трепетности, чуткости, неустойчивое равновесие — а всё это уже близко к творческому состоянию.
На втором же, третьем спектакле и дальше — всё "выверяется", новизна исчезает, вместе с ней и волнение, а за всем этим и... творчество.
Что же касается техники, душевной техники — ее ведь нет! И начинается преподнесение формы и насильное волнование себя, чем дальше, тем больше.
А что бы нужно? Что бы спасло все дело?
Прежде всего — техника, затем — техника и в конце всего — техника!»
И действительно, те актеры, которые работали над приобретением техники и заботились больше всего о том, чтобы находиться в верном сценическом самочувствии, — они уцелели. А некоторые из них дошли до самых высоких ступеней своего искусства — как, например, Ермолова.
Интересно: она не знала — ни о «кусках», ни о «задачах», ни о «ритмах», — однако на деле у нее оказывалось и то, и другое, и третье, и двадцатое, и сотое, о чем большинство «ритмистов» и не мечтало.
Почему? Да потому, что для нее главным были: правда и верное самочувствие. А остальное возникало само собой — от слов партнеров, от хода действия на сцене. Она заботилась больше всего о правде, а правда для актера — всё. Правда и есть то «равновесие», которое дает актеру возможность «ходить по проволоке под куполом цирка». Эта проволока — воображаемые факты, а пустое страшное пространство под ним — реальная действительность. И только при прочном, выработанном равновесии можно безопасно ходить по этим воображаемым поднебесным «проволокам» и не кувыркаться в бездну.
|
|
|