Как это сделал в свое время Гаррик7, как это сделал в своем роде молодой Московский Художественный театр, как это делал приезд Дузе, Олдриджа8.

Надо, чтобы эффект получился вот какой. Витрина юве­лирного магазина полна всяких искусственных бриллиан­тов. Такое сверкание! Такая роскошь и богатство! Глаза слепит!..

И вот взять да в центре всей этой роскоши и помес­тить настоящий подлинный огромный бриллиант! Так всё кругом и потускнеет. Будто сконфузится. Сразу станет видно, что стекляшки!

6. Режиссер. Его засилье и невежество

В наше время огромную роль в театре играет режиссер. Вот, приблизительно, в грубых чертах, история его воз­величения. Труппы состоят из самых разнообразных ак­теров: более опытных, совсем неопытных; более дарови­тых, совсем не даровитых. А надо, чтобы спектакль нра­вился публике, имел успех. И вот наиболее толковый и наиболее опытный актер труппы (а иногда он же и хозя­ин всего дела) учит отстающих, показывает, как надо иг­рать. Он почти не вмешивается в работу главных актеров, а берет на себя слабых.

Иногда эту функцию брал на себя и автор пьесы. Он разъяснял ее содержание, рассказывал, как надо пони­мать и как надо играть те или другие роли. Тут, естест­венно, он вмешивался и в работу главных актеров.

Бывали и такие театральные коллективы, которые удач­но подбирались из актеров очень сильных и не нуждаю­щихся в помощи режиссера: они сами очень хорошо разбирались как в пьесе, так и в своих ролях; кроме того, они помогали советами друг другу, и дело шло. Режиссер здесь ограничивался ролью администратора репетиции и организатора внешней обстановки спектакля.

Известны случаи блестящих режиссеров-гастролеров. Так например, Олдридж объехал почти всю крупную рус­скую провинцию и переиграл как с актерами, так и с лю­бителями все свои роли. А пьесы были таковы, что без режиссера их не осилишь: Отелло, Король Лир, Макбет, Гамлет и т. п. Он сам эти пьесы ставил, сам режиссиро­вал, учил, терпеливо все разъяснял, добивался. Ему и са­мому это было необходимо — хотя бы потому, что иначе неумелые любители и актеры стали бы ему мешать на сцене. Кроме того, он так знал, понимал и любил Шекс­пира, что не мог допустить, чтобы его играли плохо и не­верно.

Когда такой талантливый, просвещенный и обаятель­ный для всей труппы актеров режиссер и кроме того, ге­ниальный, непревзойденный артист появлялся среди тос­кующих об искусстве актеров и любителей, — легко пред­ставить себе, какой властью наделяла его труппа.

И такие режиссеры, такие законодатели, вожди и не­ограниченные властители не были единственными явлени­ями в своем роде. Это было, когда во главе театра был Гаррик, Станиславский с Немировичем-Данченко, Сулержицкий (мало известный, но принадлежащий именно к этому сорту режиссеров).

Под их руководством и их силами театр создавал вы­сокохудожественные произведения, полные гармонии, един­ства мысли, силы и поэзии.

Общий уровень развития и дарование этих людей на­столько превосходили любого из членов коллектива, что актеры чувствовали себя не более как учениками в руках этих больших художников. Они беспрекословно подчиня­лись и слушались, не потому, что от них требовали пови­новения «хозяева» этого дела, а потому, что они были ув­лечены и захвачены силой дарования своих руководите­лей. Им так глубоко, так крупно и так убедительно верно раскрывали истинный смысл пьесы, истинное содержание души каждого из действующих лиц, что актеры безоговорочно всё принимали и с радостью отдавали себя и роли, и режиссеру.

А мудрый, чуткий и тонкий режиссер — знаток души актера — не насиловал его, он искусно пробуждал дрем­лющие в актере силы творчества и фантазии... не пугал, не ломал его, а вдохновлял и выводил на легкий и верный (а без их вмешательства — трудный) путь игры на сцене.

Если же у актера произойдет заминка, он смутится и собьется, — они подскажут ему какое-нибудь одно-два сло­ва — и всё налаживается.

Если же актер сегодня так вял и туп, что ничего не «бе­рет», они захватят его другим способом: они выходят на сцену и сами играют (показывают, как надо вести эту сце­ну), так играют, что и в самом тупом и холодном что-то растает внутри.